ЦИТАТА – Митрополит Сурожский Антоний: «Проповеди и беседы. Любовь к погибающим.»

«Церковь, совокупность всех людей, которые так знают Бога, для которых Бог стал свой, родной, отец, а Христос – брат для нас, Церковь, которая является совокупностью всех этих людей, – должна была бы быть полна такого света, такого трепета. И не только, чтобы это видел Бог, но и всякий человек. Ведь Господь Бог наш Иисус Христос стал человеком с тем, чтобы войти в область смерти, в которой мы живем. Он прожил нашей жизнью и умер страшной смертью по любви к каждому из нас. Не только нас, собравшихся здесь, а нас – всех людей. Он пришел не праведников спасать: Он пришел «взыскать и спасти погибшего».

А взыскать – это не значит ожидать, чтобы погибший сам нашел дорогу к Нему: взыскать это значит оставить собственное место покоя, это значит пуститься в далекий, иногда опасный путь для того, чтобы найти потерянного. Вспомните притчу о пастухе, который оставляет девяносто девять овец, которые в сохранности, потому что одна овца потерялась в пригорках. Девяносто девять овец он не забывает, но он знает, что они уже в верном месте, а вот та овца, которая отбилась, – ту надо найти; надо найти поспешно; надо и утешить о том, что она потерялась; надо согреть ее, потому что мир вокруг нее был холоден и жесток; надо привести в то место, где и она найдет радость, любовь, ласку.

Нам кажется часто, что Церковь – это мы, (верующие) люди, уверовавшие во Христа, собирающиеся в Его имя, в Его храмах. Да, это правда. Но кто-то из западных духовных писателей говорит, что христианин – это человек, кому Бог поручил заботу о всех людях, о тех погибших овцах, о тех потерянных, растерянных, которых здесь нет, и к ним должна простираться наша любовь и наша забота. О них нам надо прежде всего молиться.

Но не так молиться, как молился фарисей, стоя в храме, зная, что он “по праву” стоит в этом храме, благодаря Бога о том, что он такой праведный, что Бога знает, что соблюдает посты, что знает все правила молитвы, что чист… Молиться надо о потерянных и пропавших, как молится человек, когда собственный сын или дочь пропали без вести, или когда отец или мать пропали без вести. Молиться так, что сердце не находит себе покоя. Болит, болит душа: не может утешиться человек о том, что самый дорогой – жених, невеста – исчезли, и никто не знает, куда унесла их горькая судьба. Так надо думать о тех, которых нет среди нас: с такой любовью, такой жалостью, таким состраданием, такой молитвой.

И вот бывает — и это бывает так страшно видеть, и еще страшнее, когда вдруг обнаружишь, что сам ты в этом виноват: вошел в храм человек, и вдруг все вокруг него дают ему почувствовать, что он лишний и чужой, здесь нет ему места. Потому что он не неправильно одет, не так держится, не знает, как креститься, не пришел так, как надо было прийти. Он пришел, может быть, первый раз в жизни, пришел в поисках Бога, – а вместо Бога находит фарисейское общество людей, которые знают всё обо всем. Одного только они не знают: любви; одно только забыли – сострадание; одного только не помнят – что Христос пришел в мир спасти грешных, а не праведных. Его и при жизни на земле упрекали в том, что Он ест с мытарями, общается с людьми, от которых делается стыдно приличным людям. И все мы, христиане – увы! – чувствуем себя рядом с подобными “приличными” людьми.

Мне вспоминается, как раз я вошел в храм и увидел надпись: “Вход запрещен нищим”. Это был храм, где собирались люди, для которых нищие были лишними, лишними были немытые, лишними бедные. Лишними во всех отношениях, – не было им там места.

Я помню нищего старика, который подошел к священнику и сказал: «Скажите, а где Хозяин?» Вы меня сюда не пускаете, а ваш-то Хозяин с нами ел и пил, и пришел нас спасать — не вас, отмытых. И мы все “вымытые”, мы все праведные, чистые, все знаем о том, как в Церкви поступать, – а вот приди чужой человек: разве мы сразу же внимательно вглядываемся в его душу? Разве первое наше движение – это: ты нам брат, ты нам сестра, иди, иди сюда! Тебе, может быть, некуда уйти, у тебя, может быть, нет друзей, тебя, может быть, никто не любит, ты может быть, потерял уважение к себе, ты, может быть, заслужил презрение от всех. Иди к нам, здесь никого не презирают, потому что мы все грешники перед Богом, а Бог наш — О ЧУДО!!! — Бог наш такой, что Он открывает Свои объятия грешнику, зовет грешника, никого не отталкивает, моет ноги Своим ученикам… Подумайте об этом.

Есть место в Евангелии от Иоанна, в девятой главе, где рассказывается о том, как Христос исцелил слепорожденного. В конце рассказа Христос находит этого человека в храме и спрашивает: Веришь ли ты в Сына Божия? Прозревший слепой отвечает Ему: а кто же Он, чтобы я веровал в Него? Христос говорит ему: Ты Его видишь, Он говорит с тобой. Слова обычные для нас: мы все зрячие, мы все всё время что-то видим – друг друга видим, здания видим, небо видим, все видим, за исключением, часто, человеческого горя, на которое мы закрываем глаза. Но для того человека эти слова должны были быть потрясающими: он ведь никогда, никогда за всю свою жизнь не видел никого и ничего. Когда же Христос чудом открыл его глаза, то первое, что он увидел, на чем остановился его взор – на лице Христа. Первое, что он увидел, – это Бога своего, ставшего человеком с тем, чтобы его спасти. Первое, что он увидел, – это глубоко глядящие ему в душу глаза Божественной любви. Это первое, что ему открылось.

И вот, приходят люди – к нам в храмы. У них начинают открываться глаза на что-то. Они были сначала ослеплены, ослеплены видимым миром, всем тем, что бросается в глаза, что требует нашего внимания. Но в какой-то момент вдруг почему-то человек почувствовал, что этого мало, что есть в жизни, в мире, невидимая глубина, и он стал ее искать, и он вошел в храм.

И вот поставьте себе вопрос: когда он прошел через двери храма и ВЫ на него посмотрели – что он увидел? Увидел ли он образ Христов, глаза сострадательной любви, остановившийся на нем взор такой зрячей любви, которая может перевернуть жизнь надеждой и уверенностью, что есть любовь, что есть Царство Божие? – Увы, едва ли… Встретит он, вероятно, любопытный, холодный взгляд, который его измерит, оценит, взвесит: свой аль не свой, или еще какой. Какой это ужас, какой это ужас!

Те из нас, которые пришли к вере от неверия, безбожия, – неужели не могут вспомнить о том, как они первый раз пришли в храм, не зная, что они там встретят? Они не были уверены, что Бога встретят в храме: только чуяла душа, что, может быть, там что-то есть… Они могли бы — мы могли бы — обжечься о холодный, жгучий человеческий взгляд, который посмотрит и скажет: нет тебе тут места, ты даже не знаешь, как креститься, ты не так одет, ты смотришь вокруг себя вместо того, чтобы вперить свой взор в направлении иконостаса и так далее, – стану ли описывать то, что происходит постоянно, и от чего люди уходят искать «что-то» в другое место, то, что они должны были найти в нашей среде.

Было время, когда люди говорили: что это за общество христианское, какая у них любовь! Может ли кто-нибудь в настоящее время посмотреть на наше христианское общество и сказать: в них живет такая любовь, которой нет ни в каком другом месте на земле; мне надо к ним идти, потому что только там можно найти любовь, жизнь, радость; там каждый человек верит в каждого человека, верит в добро, верит в любовь, верит в невозможное, в то чудо, которое делает грешника святым. Это – единственное место…

Неужели мы это место должны закрыть другим? Ах, каким удивительным и замечательным местом могла бы быть Церковь, если она строилась бы нами, как тело любви, где каждый человек, кто придет, мог бы встретить взгляд Самого Христа, сияющий из глаз каждого христианина…»

Войти с помощью: 

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.